Калач-на-Дону

В гулкой тишине звонко затренькал звонок, раскатываясь эхом по пустым коридорам. Любовь Николаевна невольно вздрогнула, хотя знала, что он прозвучит обязательно, оповещая о конце рабочего дня. Она прикрыла окна, задёрнула шторы и вышла из кабинета, щёлкнув английским замком. Неторопливо спустилась по лестнице, и, сдавая ключи вахтёрше, услышала со стороны гардероба то ли стон, то ли всхлипывания. Обернувшись на звук, она увидела в углу, у двери, на старом обтёрханном чемодане сидела девчушка, молоденькая, маленького росточка, с двумя косичками, в очках, которые сидели у неё на носу как-то неловко, по-детски.

— Что случилось? Что это за слёзы?– спросила Любовь Николаевна склонившуюся над девушкой вахтёршу тётю Лиду. К слезам абитуриентов, провалившихся на экзаменах, она уже привыкла, но экзамены давно закончены, до занятий осталось три дня, ни абитуриентов, ни студентов в здании института не было уже недели две.

— Вот, студенточка наша, первокурсница, — горестно вздохнув, объяснила вахтёрша, — поступить-то в институт она поступила, а на квартиру обещала подружка устроить, с которой во время экзаменов познакомились. Любаша, — тут она кивнула на всхлипывающую бедолагу, — на радостях домой упорхнула, а та потом ни на вокзал не пришла встретить, ни здесь за целый день не появилась. То ли забыла, то ли сама не поступила. Эта-то медалистка, один экзамен на «отлично» сдала – и домой. А сама, глупышка деревенская, ни квартиру заранее не нашла, ни в общежитие не устроилась, понадеялась на подружку, а та вон подвела...

— Какое общежитие! – махнула рукой тётя Лида, — первокурсников туда не берут, оно всего-то на сто человек, а там всеми правдами и неправдами до двух сотен ютятся! И куда её на ночь глядя, ума не приложу!

Любовь Николаевна разглядывала щуплую фигурку, зарёванное лицо девчушки, её ситцевое платьице, ладно обтягивающее фигурку, потом спросила:

— Ты откуда будешь-то, воробьиха перепуганная?
— Из Алексеевки, — проговорила девушка и, поднявшись с чемодана, стала вытирать очки, слегка прищурив свои большие серые глаза и наморщив аккуратный нос, усеянный конопушками. И Любовь Николаевна вдруг поймала себя на мысли, что когда-то уже видела эти серые глаза и этот наморщенный конопатый нос... Но где?

— Я бы тебя домой на ночь устроила, да нонче как раз дежурю до утра, а одна ты заблудишься на нашем «шанхае» — мы-то далеко, на самом краю города живём. У нас там сам чёрт заплутает, — вздохнула тётя Лида и, позвякивая ключами, отправилась выключать свет в дальнем коридоре у библиотеки. А Любовь Николаевна вновь посмотрела на девушку. Что-то было в ней притягательно-обаятельное, располагающее к себе. Ещё несколько лет назад, оставшись одна после разлуки с мужем, она попыталась взять к себе на квартиру двух студенток, чтобы развеять своё одиночество. Но девчата оказались настолько беспардонными, вели себя так свободно и непринуждённо, что, в конце концов, превратили небольшую квартиру в место встреч с друзьями и нисколько не считались с мнением хозяйки. Распрощавшись кое-как с такими квартирантами, женщина зареклась брать кого бы то ни было на квартиру, как говорится, отныне и до веку. Но тут что-то доброе шевельнулось в её душе, и, протянув руку девушке, Любовь Николаевна проговорила:

— Ладно, пойдём ко мне, поживёшь денёк-другой, а там что-нибудь придумаем.
— Не-е, — смущённо замотала та головой и залилась ярким румянцем, — я лучше на вокзале переночую.

— Ага! Вот на вокзале тебя как раз только и не хватало! Там хулиганья полно – или пожитки утянут, или обидят. Иди, коли зовут, горемычная! Ступай, милая! – тётя Лида явно была довольна развязкой истории, и не жалела сил на уговоры заартачившейся было девчушки.
— Тебя как зовут-то? – обратилась Любовь Николаевна и, услышав смущённое «Люба Ермакова», предложила, улыбаясь:

— Ну, пойдём, тёзка, пойдём, пока не передумала, — и взяла стоявшую у чемодана сумку.
— Ну, что Вы, я сама, — застеснялась Люба. Однако чемодан был настолько увесистый, что, подняв его, она еле-еле, с натугой удерживала свою ношу двумя руками. Дорога, впрочем, была короткой, но и её Люба прошла с трудом из-за неподъёмной поклажи.

— Что там у тебя, кирпичи что ли? – пошутила Любовь Николаевна, когда подняла увесистый чемодан от подъезда к двери квартиры.
— Нет, там книги. Я свои из дома привезла, чтоб по библиотекам не бегать, — еле отдышавшись, объяснила гостья, — Я же на литфак поступила, вот и узнала у девчат, какие книги нужны.

Женщина с новым интересом посмотрела на девушку. «Не от мира сего» — мелькнуло в голове, и она вновь стала присматриваться к этому «чуду с косичками». Девчонка отчаянно смущалась, как будто боялась нарушить покой приютившей её хозяйки квартиры. К чаю достала баночку земляничного варенья, пояснив с улыбкой: «Сама собирала, и варила сама». За чаем они познакомились поближе. Люба действительно окончила школу с золотой медалью, первый экзамен сдала на «пятёрку» и сразу же была зачислена в вуз, а вот с квартирой всё оказалось куда как сложнее...

Три последующих дня девушка мыкалась по всему городу, но ей всё не везло: то очень дорого, то условия кабальные – ухаживать за парализованной бабушкой, да ещё и за проживание платить, то ещё что-нибудь. В конце концов, Любовь Николаевна махнула рукой:

— Ладно, живи, уж помиримся как-нибудь. Где ты сейчас найдёшь жильё? Всё ведь уже давно занято. – Она уже успела присмотреться к своей тёзке и поняла, что никаких проблем не будет.

Так оно и оказалось впоследствии. Любовь Николаевна не раз имела возможность убедиться, что ее квартирантка приехала действительно учиться. Допоздна сидела над книгами, никуда не ходила. Хозяйка иногда насильно провожала её на улицу подышать свежим воздухом, но и тогда девушка умудрялась захватить с собой какую-то книжку. В кино ходили вместе, но редко.

Единственное, что позволяла себе Люба, так это посещение театра музкомедии. Каждый месяц она оставляла от стипендии деньги на билет, чтобы сходить послушать оперетту или музыкальную комедию, а потом, с восхищением, пересказывала всё хозяйке, сияя от счастья. Девушка она была простая, бесхитростная, аккуратная и очень приветливая. Она не позволяла хозяйке лишний раз прикоснуться ни к венику, ни к посуде. Любовь Николаевна заведовала кабинетом на кафедре русского языка и литературы. Раньше она работала преподавателем в этом же институте, но после осложнения от тяжёлой ангины потеряла голос. Несколько месяцев она вообще молчала, потом смогла говорить, но только тихо, почти шёпотом. В связи с профнепригодностью преподавательскую деятельность пришлось оставить. Теперь Любовь Николаевна работала в кабинете, помогала студентам подобрать нужные материалы к курсовой, а преподавателям – подготовиться к лекции. Потом она стала вести практические занятия. Голос почти восстановился, но врачи категорически запретили ей много говорить, и, тем более, повышать голос. Уходила она в институт рано, приходила чаще всего затемно. Придёт уставшая, глядит – а на столе нехитрый ужин, приготовленный квартиранткой: простенький супчик, пельмени или жареная картошка. Так и жили. Любовь Николаевна узнала вскользь, что у девушки нет матери, в деревне остался отец, который жил с бабушкой, своей матерью. Иногда он с оказией передавал продукты: то оклунок картошки, то крынку масла. С расспросами хозяйка особенно и не лезла, тем более, что и сама Люба не очень-то и спешила рассказывать о своей семье. Жили они спокойно, дружно, не мешая друг другу, стараясь во всём уступать. В институте Люба оказалась лучшей помощницей заведующей кабинетом. Она довольно быстро разобралась во всём и стала помогать Любови Николаевне, а иногда и заменять её.

(Продолжение следует.)

Галина ФИДИРКО