Калач-на-Дону

Галина ФИДИРКО
(Продолжение. Начало здесь)

Как-то вечером, уже весной, прибежав однажды из института, Люба почувствовала в квартире запах лекарства, а войдя в спальню, увидела лежащую на постели хозяйку, бледную, беспомощно и жалко улыбающуюся.

— Вот, Любаня, сердце прихватило что-то, ты не волнуйся, это скоро пройдёт. Достань вон там, в шкафу, коробочку, она сразу за дверкой стоит – это моя аптечка.

Доставая большой картонный коробок, Люба зацепила толстый фотоальбом. Он грузно шлёпнулся на палас, несколько фотографий рассыпались по полу. Ойкнув, девушка подобрала их и положила на полку, а сама бросилась с аптечкой к кровати. Выпив лекарство, больная задремала, а Люба стала рассматривать фотографии в альбоме. Как и у многих одиноких женщин, ценящих порядок во всём, они были аккуратно расставлены строго по этапам жизненного пути хозяйки. Вот девушка лет шестнадцати, видимо, с родителями и братом (как она похожа на мать!) в школьной форме с белым передником и с большими пышными бантами. Наверное, тогда Любовь Николаевна была выпускницей школы. Дальше шли студенческие фото: с подругами, групповые, с датой в углу каждого и пометками – 1 курс, 2 курс и т.д., было несколько снимков юной Любови Николаевны с группой ребятишек – явно новоиспечённая учительница со своими воспитанниками. Потом была молодая супружеская пара – хозяйка с мужем и много-много групповых фотографий со студентами – видимо, Любовь Николаевна была их руководителем.

И тут Люба нашла ещё кое-что. С внутренней стороны обложки альбома был приклеен почтовый конверт. Смущённо обернувшись к хозяйке и убедившись, что та спит, девушка вытащила из конверта любительское фото. На нём около двери с надписью «Родильный дом» стояла щуплая молодая женщина с букетом в руках, а рядом — молодой парень. Он держал крохотного младенца. Люба поднесла снимок ближе к глазам и едва не вскрикнула от удивления: это был её отец! Молодой, улыбающийся, с развевающимся чубом, такой, какого она и не знала. Но это точно был он. Девушка запихнула карточку обратно в конверт, захлопнула альбом и задумалась.

Спрашивать у Любови Николаевны откуда у неё этот снимок — значило признаться, что она нечаянно залезла в чужую тайну, которую ей не доверяли. Однако и оставаться в неведении было тяжело. Несколько дней провела девушка в тяжёлых раздумьях и догадках. Хозяйке тем временем мало-помалу стало легче, и жизнь постепенно вошла в привычное русло. Незаметно подошли майские праздники, и Люба решила съездить домой. Экономная, хорошо знающая цену рублю, она редко бывала в родной деревне, а тут разом собралась и вскоре поезд, постукивая на стыках, уносил её в родную Алексеевку. Дома её приезду были несказанно рады, хотя и крайне удивлены – не сообщала, и вдруг на тебе, как снег на голову!

— Донюшка, Любаша, — кричал отец, обнимая худенькую свою студентку, которая с последней встречи их во время зимних каникул стала ещё взрослее и серьёзнее, — Я уж хотел после посевной к тебе в гости махнуть, поглядеть, где ты там живёшь-поживаешь, а ты и сама приехала, порадовала. Вот молодец!

Бабушка уже хлопотала у плиты: радость-то какая, внучка приехала, надо накормить её как следует! Не дожидаясь обеда, Люба побежала к подружкам, крикнув с порога: «Я скоро!». «Скоро» протянулось до самого вечера: деревенских новостей было много, все сразу не переслушаешь.

Уже в сумерках, после клуба, девушка вернулась домой. На столе – стопка блинов, сметана в блюдце, банка с молоком, укутанный полотенцем чугунок с картошкой и мясом. Съев несколько блинчиков, она залпом выпила кружку молока и пошла в свою комнату. Всё тут было, как прежде, – чисто, уютно. На стене – рамки с фотографиями, в углу – шкаф с книгами, у окна – стол. На окне всё так же стоят горшки с пышно цветущей белыми и алыми букетами геранью... Неслышно открылась дверь, и в комнату вошла бабушка. Высокая, полная, на голове платок, завязанный назад. Доброе, ласковое, знакомое до боли лицо. После смерти матери Люба всегда видела рядом только её, свою милую бабуню – так с раннего детства звала она своего самого родного человека. Глаза бабушки то с весёлыми искринками, то печальные, то строгие, когда внучка была виновата, словно оберег охранный, следили за каждым шагом Любы. А вот уже около года была внучка одна в далёком городе, без отца, без бабушки, что было причиной частых бессонных ночей Анны Филипповны.

Бабушка села рядом с Любашей (так она звала свою единственную внучку), обняла, прижала к себе, провела по волосам, всхлипнула:

— Как ты там одна? Всё серд-це изболелось за тебя. Упаси Бог какой беды! Поди долго тебе на учительницу-то учиться? А работа с этими деточками – сущий ад. Вон Танька проучилась на модистку полгода – и, пожалуйста, дома! Шьёт помаленьку девкам юбки да сарафаны, бабам – халаты. И ничего! Когда и вкривь получится – всё ей простят, ведь не было портних, а теперь есть! Уж на безрыбье и рак — рыба.

Люба слушала ласковый голос, прислонившись к бабушкиному плечу, вдыхая знакомый запах душицы, которую бабуня только что ломала, заваривая чай.
— А папка скоро придёт? — спросила она, вставая с дивана.
— Нет, внучечка, должно к утру. Они ноне сев заканчивают. Он там до победного часа будет, такой он уж у нас колготной.
Люба достала из сумочки фотографию и показала бабушке:
— Бабунь, кто это, а то я что-то не узнаю. Бабушка поднесла фотографию ближе к глазам, улыбнулась:
— Гляди-ка, Нинка со своим Павлентием. Надо же, даже карточка есть!
— Кто это, кто? – нетерпеливо теребила её Люба.
— Да это же тётка Нина из Семёновки, племянница моя, не узнала что ли? А это же Миша, папаня твой.
— Да папаню-то я узнала, а тётку Нину ни за что не узнаешь!

Тётку Нину, двоюродную отцову сестру Люба знала прекрасно. Но сейчас она была крупной, круглой бабой, у которой было шестеро пацанов: очень уж они с мужем дочку хотели, да что-то не получилось. Дома она была в роли начальницы, ей беспрекословно подчинялись все семеро её мужиков во главе с мужем Петькой, худощавым невзрачным мужичишкой, который не подходил ей ни по виду, ни по стати. Трудно было в этой хрупкой девушке на фотографии узнать теперешнюю тётку Нину. Бабушка погладила старый снимок, вздохнула:

— Петька в морфлоте служил, приехал в отпуск и назад. А пока был в отпуске, вот они, стало быть, Пашку-то и «надружили» с Нинкой. Потом уж Петька отписал письмо Мише: так, мол, и так, чтоб не было Нинке обидно, забери её из больницы, да непременно с цветами и шампанским. Я как приду со службы, женюсь, а ты у нас кумом будешь. Вот и забирал твой папаня свою кузыню или курзыню Нинку, как-то он её смешно так называл, из роддома.
— Кузина — это двоюродная сестра значит, — пояснила внучка.
— Во-во, оно самое. А уж сегодня у этой кузыни шестеро кузынят, старший-то служит, а меньшой Петька в первый класс ходит. А вот тебе Бог не дал ни сестры, ни братика. Трудно тебе будет дальше: посоветоваться не с кем, помощи попросить не у кого.
— Бабуль, а чего это папка после мамкиной смерти ни на ком не женился?
— Однолюб он, Миша, папанька твой. Сколько баб по нём и до се сохнет. Да и обиделся он на весь женский род. Вишь ли ты, мамка-то твоя, царствие ей небесное, не просто так померла: она, считай, сама себе помогла. Тебе-то уж три года было, как появился у нас в деревне уполномоченный из районо, и сразу за мамкой твоей: любовь, мол, жить не могу. Так ведь, кобелина, и замутил бабе мозги! Не устояла она, уехала с ним вместе и тебя забрала. Отец сильно переживал, ведь жили-то они неплохо, она учётчиком работала, он как раз на агронома учился заочно, бригадиром был, только уехал на экзамены, а тут всё это и случилось... Но прошло три месяца, и вся любовь промеж твоей мамкой и тем её возлюбленным кончилась. Его жена такой скандал устроила, что он чуть из партии не вылетел, быстренько к своей благоверной прибежал и про твою мамку забыл, не подумал, куда ей-то деваться. Вернулась она к своим. Отец мириться не пошёл: не буду, говорит, кланяться, пусть сама одумается. А она, Лена-то покойная, чего удумала: аборт решила сделать! Она уже от своего возлюбленного беременная была, да наслушалась кумушек, не поехала в больницу, решила сама избавиться. Уж чего она там делала, святый Бог знает, но только до больницы её не довезли, скончалась по дороге. Папаня тебя, конечно, сразу забрал, сказал: «Нечего у бабки дитю оставаться, коли отец жив!». А сваха-то, она и правда, болезненная была, ей после похорон не до тебя было, и то сказать, единственную дочь потерять, шутка ли! Вот с тех пор Миша и дал зарок не жениться.
Люба слушала откровенный рассказ бабуни, удивлялась, что до сих пор не знала всех этих подробностей. К бабке Луше, маминой маме, она ходила, та привечала её, любила, но никогда ничего не рассказывала о тех трагических событиях в жизни семьи.

— Пойдём-ка, донюшка, чайку попьём, — пригласила Анна Филипповна, и, поднимаясь, прибавила, — что-то я разговорилась нонче. Ну, да оно и лучше, коли свой расскажет: чужие-то, они ведь и приврать могут. Что было — быльём поросло. Я её, Лену-то, не сужу строго: слабое наше бабье сердце, распускается на тёплые слова да обещания. Раскрылся цветок, а он, морозец-то, раз – и обжёг! Вот и вся любовь...…

За чаем Люба продолжила разговор:
— А что, бабуня, до мамки у папани был кто?
— И-и, милая, не говори: уж как он девку одну любил, когда в техникуме учился, так это страсть! Уже и пожениться собрались, а она вдруг порх – и улетела! В субботу свадьба у них в общежитии должна была состояться (у нас решили сыграть попозже, после получения диплома), а её как ветром сдуло. Ох, и крепко он её любил! А потому в память о ней тебя Любой назвал. И сколько не искал, сколько не писал везде, так и не смог найти — как будто и не было человека! Три года так прошло, прежде чем он женился на твоей мамке. Куда деваться, мужик есть мужик, ему пара нужна. Да и Ленка, мамка твоя, девка была хоть куда, мне она сразу понравилась: грамотная, деловая, что во дворе, что дома у неё всегда порядок, всем на зависть. Да и сама она человек хороший, добрая такая, жалостливая, а вот подишь ты, не пришлось ей пожить, дочке своей порадоваться, внуков понянчить...

После чая Люба убрала посуду, ушла в свою комнату, бабушка удалилась в летнюю кухню, в которой жила с ранней весны до поздней осени. Почти всю ночь девушка промучилась, вспоминая откровение бабушки, перебирая в памяти всю услышанную историю. Сопоставляя рассказ и старую пожелтевшую фотографию, она никак не могла связать всё в единое целое.
Праздники пролетели быстро. Люба целыми днями бывала вместе с друзьями и одноклассниками. Прогулки в рощу, катание на лодке, танцы по вечерам – всё слилось в единый праздничный калейдоскоп. В один из дней всей компанией они ввалились в дом Ермаковых, весёлые и голодные. Хлебосольная бабушка Аня накормила всю ораву пирожками, кислым молоком, сладким киселём. Шумно, весело было в большом доме, слышался смех, музыка, песни. А к вечеру всё стихло и надолго. Утром отец повёз дочку на председательском «уазике» к поезду.

— Любаша, у меня через месяц совещание на областной семеноводческой станции. Разрешит твоя профессорша мне к тебе в гости заглянуть? Строгая, наверное, они все такие, учёные дамы! – говорил отец сидящей рядом Любе. Та то и дело оборачивалась, глядя в заднее окошко на отдалявшуюся родную деревушку.

— Да, ты что, папка, — откликнулась девушка, очнувшись от грустных мыслей, — она такая добрая, внимательная, как родная! Ни разу не поругала меня, мы с ней хорошо живём. Она даже с меня денег не берёт за квартиру, когда вы мне продуктов из дома передаёте. Приезжай, когда тебе нужно, я знаю, что она тебе и жить у нас разрешит, пока твоё совещание будет идти.

…Вот звякнул колокол, с лёгким стуком вздрогнули вагоны и заторопились скорее вперёд, унося Любу в город.

(Окончание следует).