Калач-на-Дону

(Окончание. Начало здесь и здесь)

Любовь Николаевна встретила квартирантку весело. Увидев сумки, набитые бабушкиными гостинцами, лишь всплеснула руками:

— Да нам на месяц этой провизии хватит! Яиц-то сколько, сметаны, творога! Они быстро распаковали сумки, уложили в холодильник продукты и сели пить чай с бабушкиными плюшками. И только тут, как-то застенчиво Любовь Николаевна спросила:
— Ты когда уронила альбом, не видела одну фотографию? Может быть, убрала её куда? Там девушка, вернее, женщина и парень с ребёнком.
— Эта фотография, видимо, Вам очень дорога? – вопросом на вопрос ответила девушка.
— Да, очень. На ней дорогой мне человек, от которого у меня только и осталось, что воспоминания да душевная боль. Поищи её, пожалуйста, — грустно отозвалась её собеседница, не заметив из-за собственного смущения заинтересованного взгляда Любаши.
— Любовь Николаевна, миленькая, расскажите, пожалуйста, чем Вам так дорог этот человек, а фотокарточку я найду, честное слово!

Женщина вздохнула, пожала плечами, словно решая: рассказать или нет, а затем неуверенно проговорила:
— Чтобы рассказать об этой фотографии, надо на двадцать лет назад вернуться. Не скучно ли будет слушать? Я эту историю никогда и никому не доверяла, а тебе расскажу, может, тебе наукой послужит.

Помолчала немного, поправила рукой тяжёлый узел волос на затылке, и её рассказ неторопливо потёк слово за словом:
— Мне тогда был двадцать один год, я заканчивала институт, жила в общежитии, в одной комнате с подружкой. Я-то была так себе, всего и красоты, что коса до пояса, а Люська была первой красавицей курса. На неё парни не только нашего, но и других факультетов заглядывались. Причёска – мечта принцессы, юбка – выше всех возможностей, фигурка – закачаешься. Идём, помню, на танцы, с неё глаз не сводят, а я рядом – как семиклассница: платьице, коса да очки в придачу. Ну и познакомились на танцах мы с Мишей. Красивый был: высокий, чуб волной. Он после армии в техникуме учился. Я и глянуть на него боялась — так он мне сразу понравился, а он, представь себе, из нас двух не Люську выбрал, а меня. Та через два дня так и бухнула мне: «Вы – не пара! Погляди на себя и на него. Бросит он тебя!». А я-то уже влюбилась! По уши, всем своим сердцем! Дружили мы с ним почти год. С Люськой рассорились из-за какой-то мелочи, и она поменялась с одной девушкой комнатами, не захотела со мной жить.

Это я уже потом узнала, что она из зависти и ревности со мной рассорилась. Видишь ли, подобные Люське девушки не понимают, как это можно не завладеть тем, кто им понравился. Они танком по жизни идут. Завладела, поиграла и уже другому глазки строит. А главное удовольствие в том, что парень с ней был, и она его отвергла, победительницей осталась. Она Мише и свидания сама назначала, и в их компанию ходила на вечеринки, и письма писала. Это всё я позже узнала, мне её подружка рассказала, с которой она тогда жила. А Миша на Люську – ноль внимания, зато за мной, как привязанный. Мне даже неловко было: он такой статный красавец, а я словно серая мышка. И вот мне Миша предложение сделал, решили мы пожениться. Я от счастья летала, не помню, как экзамены сдала, диплом красный получила, несмотря на то, что про учёбу времени думать не было совершенно – видимо, за прошлые заслуги мне все преподаватели «пятёрки» ставили. Мне бы тут промолчать, не хвалиться своим счастьем, ведь потерять его можно очень быстро. Оно, счастье-то, хрупкое, как хрусталь, беречь его надо. А я на радостях Люське на шею кинулась при встрече: «Я замуж выхожу! Мы заявление подали!». Люська рассмеялась с издёвкой: «Смотри-ка, очкарик, а туда же – козырного хлопца себе закадрила!» — и пошла от меня прочь по коридору.

Мише оставалось две недели до получения диплома, он уехал домой. А тут как-то прихожу к себе в общежитие, а в нашей комнате Люська сидит с фотографией в руках. Как увидела меня, так и зашипела:

— Ну, что, — говорит, — ты у нас теперь не просто невеста, а разлучница! Он – женатый человек, у него ребёнок родился, а ты замуж за него собралась!
Она швырнула на стол снимок:
— Гляди на своего милого!

Я как глянула на Мишу с ребёнком на руках, так чуть сознание не потеряла. Люська ещё что-то кричит мне, а я гляжу на фотографию и понять ничего не могу. Не помню, как Люська ушла, как вернулась с занятий моя соседка. Проревела всю ночь, а наутро решила: уеду и не скажу ни места распределения, ни адреса не оставлю. Домой приехала, меня поздравляют с получением диплома, а я сама не своя. Рассказала мамке всё, она поплакала со мной и посоветовала не становиться на пути у бедной женщины: на чужом горе счастья не построишь. Уехала я по распределению, а через три года вернулась в институт – пригласили меня на преподавательскую должность. Потом закончила аспирантуру. Мама сообщила, что Миша искал меня, приезжал в наш городок, но она сказала, что я вышла замуж и уехала на Сахалин. Уже будучи доцентом, я сошлась с одним аспирантом, мы прожили десять лет, а потом он уехал в Израиль. Звал меня, но я не поехала, и осталась одна. Он оставил мне квартиру, прислал документ о том, что мы разведены, и на этом всё закончилось.

Года два назад я встретила в нашем институте Люську. Не случайно, конечно. Изменилась она, стала такой крупнотелой, пышной офицершей – муж у неё военный, и в немалом звании, как она не преминула похвастаться. В жизни добилась всего, о чём мечтала, а уж какими способами, про то ей одной извест-но. Ни о какой учительской деятельности она, конечно, и слышать не хотела, по специальности работать не собиралась. Ей просто перед мужем нужно было дипломом погордиться, вот и всё. Вот эта Люська и сказала мне, спокойно так, без тени вины на холёном лице: «А ведь я развела тебя тогда! Пошутила! Нравился он мне, Мишка твой, а ко мне в руки не шёл. Вот я и решила отомстить: была в их комнате в общежитии, стащила карточку, а потом тебе отдала. Знала, что не жена с ним рядом, так, знакомая какая-то или родственница – он говорил, да я уж не помню. Ну, а тебя провести несложно было, ты же у нас такая доверчивая была! Но это всё в прошлом, забудь мою шутку, ладно? Ну, да, дура я тогда была, но ведь и меня понять можно – нравился он мне тогда! Не держи на меня зла, помоги лучше по старой дружбе, устрой мою Элку в институт!». Ты понимаешь, Люба, жизнь не научила этого человека ни добру, ни порядочности. Как это можно было спокойно так сказать в лицо: «Я тебя тогда развела, пошутила!» Но обиднее всего, что поздно я узнала об этой злой шутке. Уже ничего, ни-че-го не изменишь, а я до сих пор помню его серые лучистые глаза и добрые руки.

— Вы его до сих пор любите? – почти шёпотом выдохнула Люба. Женщина ничего не ответила, прижала платок к глазам, потом встала, ушла в ванную, долго умывалась, видимо, пряча следы слёз. Люба достала фотографию из сумочки, положила на стол, и женщина, вернувшись, сразу же увидела её и взяла в руки, с грустью посмотрела на Любу:
— Нашла? Спасибо! А то я беспокоилась, что она потерялась.

Люба посмотрела прямо в глаза своей собеседнице и тихо вымолвила:
— Это мой отец, — и поймав удивлённый взгляд, подтвердила, — Да, да! Это мой папа, Михаил Николаевич Ермаков. А я – его дочь. Он меня назвал в память о вас. Мне бабушка обо всём рассказала.
— Да, я сразу, ещё при первой встрече, почему-то подумала, что где-то тебя видела, а теперь поняла: ты так на него похожа! И фамилия Ермакова... А ведь я и не задумалась ни на минуту! Подожди-ка, а почему вы в Алексеевке живёте? Миша ведь был из Осиновки!
— Да, мы раньше жили в Осиновке, а как папа закончил СХИ, так его назначили главным агрономом в Алексеевку, вот мы и переехали. Это рядом совсем, всего семь километров.
Женщина подробно расспросила Любу о жизни их семьи, об отце, задавая всё больше и больше вопросов. Допоздна просидели они в тот день за столом, и Люба всё больше и больше замечала, как меняется на глазах её собеседница, молодеет, как будто ей вновь чуть больше двадцати, как будто вернулось то далекое время, когда она была счастливой, влюблённой и была любима.

Прошёл месяц. Началась сессия, и Люба вовсю готовилась к экзаменам, зарывшись в книги. Ни она, ни её хозяйка больше не возвращались к тому памятному для них разговору. Отношения были по-прежнему дружеские, но в них появились какие-то загадочные оттенки. Наконец, все экзамены были успешно сданы, девушка перешла на второй курс и уже собиралась ехать домой, когда получила от почтальона из рук в руки телеграмму от отца: «Приеду московским вагон 3, 16-00». Ничего не говоря Любови Николаевне (та как раз была на работе), она на следующий день сама поехала на вокзал встречать отца, и всю обратную дорогу в такси без умолку говорила, докладывая о своих успехах. Отец, хорошо зная свою любимицу, стал о чём-то догадываться:

— Любаша, ты, видимо, о чём-то хочешь мне сказать, но не решаешься. Да-да! – подтвердил он в ответ на невинный взгляд дочери. — У меня создалось такое впечатление. Ты уж не влюбилась ли часом, донюшка? — вдруг обеспокоился он.
— Нет, папка, ты что, мне же некогда! – рассмеялась ему в ответ девушка. — У меня пока одни книжки на уме!
— Одно другому не мешает, — неуверенно проговорил отец, удивляясь тому, как быстро взрослеет его девочка, вчера ещё такая доверчивая и наивная. Они подъехали к дому. Выйдя из машины, Люба всплеснула руками:
— Ой, папка! Мне же надо срочно в институт: через полчаса библиотека закрывается, а мне книжку одну надо взять!
— Какая книжка, какая библиотека, ты хоть меня хозяйке-то представь, она же меня, незнакомого человека, не впустит, — испуганно проговорил отец.
— Впустит, не волнуйся. Поднимешься на второй этаж, позвони в сорок восьмую квартиру: три коротких звонка, один длинный, и тебе откроют. Хозяйку я предупредила.

Девушка махнула рукой, и её каблуки дробно застучали по асфальту. Отец вздохнул и потащил неподъёмно-тяжёлую сумку к подъезду. Люба зашла за киоск и, остановившись, осторожно посмотрела назад: отца на улице уже не было. Конечно, ни в какую библиотеку ей не надо было. Она просто знала, что этим двоим нужно встретиться наедине, без лишних свидетелей после разлуки в двадцать лет. Им есть что вспомнить, о чём поговорить. Она купила билет в ближайшем кинотеатре, но фильма так и не увидела, потому что всё время, пока на экране продолжались какие-то драки и погони, думала о чём-то совсем другом.

Уже в сумерках она зашла в квартиру, увидела брошенную в прихожей так и не разобранную сумку, которую привёз отец, прошла по всем комнатам: никого не было. Странно... Девушка пожала плечами и принялась распаковывать гостинцы из дома. Она уже успела разогреть бабушкины котлеты, пожарила к ним картошки, когда в двери щёлкнул ключ, и вошли отец и Любовь Николаевна. Они улыбались, словно находясь в каком-то счастливом опьянении.

— А мы гуляли по городу, прошлись по своим любимым местам, — почти извиняясь пояснил отец.
— Садитесь-ка за стол, картошка стынет, разогревать её что ли, — подражая бабушке, нарочито строго проговорила Люба, подавая отцу полотенце.

Галина ФИДИРКО