Калач-на-Дону

(Продолжение. Начало здесь, здесь)

Подвергся первой бомбежке и наш хутор, при которой погибла еще молодая женщина Трухляева Василиса Исаевна. Через хутор проходило много воинских подразделений — танкисты, артиллерия, кавалерия и прочие. Одни туда, другие назад: люди не понимали, что происходит. Некоторые части расположились постоянно: со штабом, кухней и санчастью. В нескольких скрытых местах оборудовали склады боеприпасов. Нас переселили в подвал из дома, а в доме поместили продовольственный склад — так я считаю, потому что однажды на правах хозяина дома я зашел туда вместе с Фроловым Ваней (он был на два года старше меня), и мы увидели, что весь дом завален ящиками и мешками. Некоторые мешки были развязаны, в них был сахар — большущие молочно-белые, отливающие синевой куски.

В доме — ни души. Соблазн был велик. Вкус сахара мы давно уже не помнили, но когда увидели его в таком количестве, слюни услужливо подсказали, что не все еще забыто. Устоять было нельзя! И мы не устояли — каюсь... Убедившись в безопасности, проворно затарили карманы и, зажав по куску в кулаке, мы через форточку выбрались в сад. Два дня, униженно заглядывая нам в рот, все низянские пацаны беспрекословно выполняли любые наши требования. На третий день авторитет наш стал таять, как и сахар, который был на исходе. А на четвертый  я уже получал полновесные подзатыльники от Петра Дербениева, 1927 года рождения, по кличке Кусюк...…

Отступление шло стремительно. Когда фронт приблизился к границам нашей области, поступил приказ эвакуировать колхозное имущество. Весь скот, тракторы, комбайны  гнали на восток, за Волгу. Ушел в эвакуацию и отец, он был животноводом (1891 года рождения, не военнообязанный). Почти год прожили они в казахстанских степях, перенеся невероятные трудности с зимовкой скота, но основное поголовье сохранили.

После эвакуации в хуторе остались только больные, старые да малые. Хутор был заполнен военными. Везде колхозные работы были остановлены, кроме свинарника и птичника. Оттуда солдаты вдоволь питались свининой и курятиной. Еще до приказа об эвакуации населению хутора было предложено (в приказном порядке) уходить в овраги и днем в хуторе не появляться. Мы, несколько семей, ютились в балке Гуськовой, где сами себе построили убежища с подкопами и перекрытием от солнца и на случай дождя. Затем наша семья перешла к Дмитрию Ануфриевичу Фролову. Они жили на дальнем краю хутора, а от их двора уходил в гору глубокий, с отвесными берегами яр, где можно было укрыться от бомбежки.

В этом яру было много ящериц и змей. Нам они были нужны для кормежки подневольных пернатых хищников. У Вани Фролова, до моего прихода к ним, жили два суслика и два копчика, потом мы достали двух лунят, и солдаты принесли нам подстреленного филина. Исключая сусликов — все мясоеды. Но пищи им хватало. Луни и копчики были совсем ручные, они уже могли летать недалеко, но, услышав наш голос, возвращались, с криком садились на плечо и брали пищу. Да и Филя (так мы называли филина) быстро освоился — вперевалку шел на зов, вырывал из рук корм, злился, щелкая клювом, если ему не давали. Летать он не мог.

Там я увидел первого немца — пленного. Не знаю, как и где его взяли, но мы случайно услышали, что он находится в саду на допросе. В сад нас не пустили, и мы разглядывали это «чудовище» через ветхий плетень, тихо разобрав в нем большую дыру. Ничего в нем звериного не было, точь-в-точь как человек. Даже улыбнулся по-человечески, когда ему дали закурить, похоже, «раскололся», выдал тайну. Был он высокий, худой, с узким бледным лицом, на котором один глаз заплыл в кровоподтеке. Мы не поняли, что там произошло, но вдруг поднялся шум, возня, крики. У военного с кубиками в петлицах двое отнимали наган. Он с матом вырывался, но его обезоружили и, рыдающего, увели. Нас заметили и прогнали. Вот так состоялось знакомство с фашистом.

В эти дни нашу местность усиленно бомбили. Особенно в направлении Клетского района. С утра до вечера, с перерывами на обед, медленно плавала немецкая «рама» — двухкилевой бронированный самолет-разведчик. Выглядел он как два самолета рядом, с одним крылом на двоих. Нагло, где надо снижаясь, он засекал и фиксировал на пленку всякое движение на земле, передавая координаты на свои аэродромы. После этого подозрительные места добросовестно обрабатывались пикирующими бомбардировщиками. Подлетев к нужному месту, они спокойно, по-хозяйски (знали, гады, что их некому наказать) делали большой круг, рассредоточиваясь для атаки. Прицельно, почти вертикально пикируя, включив душераздирающую музыку-сирену, долбили нужные места. После этого они развлекались, набрав предельную высоту, сбрасывали оттуда дырявые бочки, которые издавали страшный вой, свист, гул и черт знает еще какие звуки, наводя этим больший ужас, чем сама бомбежка.

Однажды они уничтожили большой склад боеприпасов, находившийся в саду у деда Евсея. Этот налет мы, считая себя уже обстрелянными, бесстрашно наблюдали издали от Фроловых, стоя в проеме двери глинобитной кухни. Нам казалось, что успеем отскочить за толстую стену, если в нашу сторону будет лететь осколок, потому что он всегда издает какой-нибудь свой звук — шелестит, визжит, свистит. Нас прогоняли от двери, а мы, зачарованные зрелищем разрушения, упрямо твердили в ответ, что успеем отскочить. Но, когда с обеих сторон двери одновременно шарахнуло по притолоке, и от нее полетела щепа, а рядом, проломив оконную раму, шлепнулся на пол рваный кусок металла, мы поняли, что отскочить, увильнуть от своего осколка не успеешь.

Самолеты улетели. А в хуторе, в саду деда Евсея, весь день и ночь рвались снаряды и гранаты, стреляли патроны и капсюли. А потом еще долго в этом саду дымило и постреливало. Оцинкованные ящики с патронами, неразорвавшиеся гранаты были разбросаны на сотни метров. После мы долго пользовались этим арсеналом.

Особенно нам полюбились капсюли от «лимонок». Красивые латунные игрушки блестят, как золотые, и взрываются громко. Сначала боязнь подорваться (случаи уже были) сдерживала нас от риска, и мы, прикрепив капсюль к чему-либо, привязывали его за кольцо телефонным гибким проводом и, уйдя в безопасное место, производили взрыв. Потом нашлись смельчаки среди взрослых мальчишек, которые стали бросать капсюли, выдергивая кольцо руками. А позже мы уже почти все бросали гранаты руками — и наши (кроме противотанковой), и немецкую толкушку, которая взрывалась после броска через одну минуту. Удобная штука для наших солдат — успевали укрыться. Мы ею рыбу глушили в речке.

Незадолго до того, как наши оставили хутор, мы вернулись от Фроловых домой и жили в подвале под домом. Правда мать почти не покидала дом, нарушая приказ, потому что надо было смотреть за хозяйством. Она и подготовила подвал к нашему возвращению.

В хуторе было полно воинских частей. Это было время самых жестоких боев за подступы к Сталинграду. Оттуда, с востока, шли огромные колонны раненных красноармейцев. Окровавленные, пропыленные, уставшие до изнеможения, они двигались, молча, как неживые, утратив всякий интерес к жизни. Это перемещались, по-видимому, госпитали. При них были обозы, в подводах лежали тяжелораненые солдаты. Оттуда слышались стоны, мат и жалобные просьбы:

- Браток! Пристрели ради бога. Ведь я ж все равно безнадежный.

Одна из санчастей остановилась в нашем хуторе и разместилась в большом доме Андрияновых. И сразу же у них за огородом стали рыть братскую могилу, которая тут же стала заполняться. В этом же доме располагался лазарет и после оккупации. Раненые лежали на полу, застеленном соломой и покрытом шинелями. Узкий проход оставался только по центру комнат.

Передовая линия обороны приблизилась и располагалась в километрах 10-20 от нашего хутора. В Копанях шли жестокие бои. Там гибли мальчишки 1924 года рождения. В сорок втором году им шел только восемнадцатый год. По нескольку раз в день их бросали под пулеметный огонь укрывшихся в подсолнухах немцев, на высоту, которую необходимо было взять, чего бы это ни стоило. Не знаю, насколько была необходима эта высота, но стоила она выкошенного батальона безрассудно храбрых безусых парнишек. Рассказывали об этом возвращающиеся с передовой повара, возившие два раза в день туда пищу. Во время оккупации нас нужда гоняла туда за семечками, и мы видели... Описать не могу! Да и не надо, наверное. И без того скорбь не оставляет нас.

Мы уже привыкли за последние месяцы к постоянному гомону красноармейцев, грохоту телег, автомашин, гулу самолетов, разрывам бомб, к часто возникающей стрельбе — не по противнику (он до нас еще не доходил), а просто так — какая же это была война без стрельбы?

Мы привыкли к отдаленному буханью орудий, к этому рабочему голосу войны, потому что так теперь было каждый день с утра до ночи, и, чуть потише, с ночи до утра. Мы привыкли к войне и могли крепко спать во время войны. Но мы отвыкли спать в тишине. И проснулись в то раннее августовское утро оттого, что вдруг наступила жуткая тишина. Нигде ни звука. Нас это встревожило. И, чувствуя, что тут что-то не так, мы выбежали в сад, где обычно хозяйничала кухонная прислуга. Там никого не было. Закопченная кухня на колесах стояла на месте, рядом валялась винтовка без затвора, кухонный инвентарь был разбросан по всему саду. Ближе к дому, при выходе из калитки к колодцу, лежала куча противогазов и саперных лопаток. Тут же стоял точильный станок — сложный по тому времени агрегат. С такими в мирное время ходили мастеровые — веселые носатые мужики и, забавно коверкая русские слова, звонко, не по-нашенски, выкрикивали: «Ножьи, брытвы тотчим, тотчим... Кушять отчень-отчень хотчим». Бабы выносили им ножи, ножницы, топоры. А за работу кормили их чем Бог послал и щедро одаривали продуктами — салом, яйцами (денег у крестьян никогда не было).

Мы пришли в восторг, когда увидели этот станок. На валу агрегата, вращаемого посредством педали и ременной передачи, было насажено не менее десятка различных по диаметру наждачных кругов — от крупнозернистых для грубой заточки, до совершенно гладкого, для наведения тончайшего жала на лезвии. Крутить такой станок, конечно, мог не каждый. Да и сейчас главным трофеем для нас были противогазы. Нам позарез были нужны рогатки. Но у нас не было полной уверенности в том, что все это брошено насовсем. От взрослых мы уже знали, что наши отступили. Но они же могут и вернуться. И возможно, им нужны будут эти противогазы. Посоветовавшись (на совещании присутствовали Ваня Андреянов, Коля Чекматов, я и Ксеня с Машей) мы решили, что если обрежем узкую полоску по окружности противогазной маски и сделаем хотя бы один пращ на троих, то никто не заметит. После такой операции с противогазом нам стало ясно, что теперь он годится только на рогатки. Быстро вооружившись, мы решили испытать силу нашего оружия на воробьях. Это были наши неистребимые враги. У каждого из нас был тягучий до бесконечности, с сильной отдачей пращ. Но, как я прекрасно помню, в то утро ни один воробей не зачирикал — их не было видно вообще. Эта несметная армия бестолково-суетливых дармоедов попряталась сейчас по своим щелям-гнездам и чего-то выжидала. Не слышно было голосов и других птиц. Даже вечно голодные, постоянно днем и ночью визжащие свиньи и поросята (колхозный свинарник был за нашим садом) не издавали в это время ни одного звука. Все живое к чему-то прислушивалось. Мне кажется, вся природа в те часы затаилась в ожидании. Чего? Грозы? Ее не было. Взрыва? Наверное.

(Продолжение следует).

Семен Сухоруков